Все для детей

Группы нашего сайта в социальных сетях RSS-лента сайта Allforchildren.ru. Подпишись на новости по e-mail! Гостевая книга. Оставь отзыв! Группа сайта Allforchildren.ru в Одноклассниках Группа сайта Allforchildren.ru ВКонтакте Канал Allforchildren.ru Media на Youtube (мастер-классы, сказки) Группа сайта  Allforchildren.ru в Facebook Лента сайта Allforchildren.ru в Twitter Канал Allforchildren.ru на Youtube (песни из фильмов и мультфильмов, учебная фильмотека)
Помоги цветочку вырасти: кликни на лепесток твоей любимой социальной сети и присоединяйся к нашей группе. Чем больше друзей сайта в соцсетях, тем пышнее наш с вами цветок!

ЦАРСТВО ЗМЕЯ
Молдавская народная сказка

Родился я не в те сказочные времена, а позже, когда девушки из Турлуешт носили сказки в передниках. Однажды протянул я тихонько руку и — хвать! — украл одну из них. Вот и сказываю ее вам.

Жили-были когда-то муж с женой. Время успело поселить горечь в их сердца и взвалило много тяжести на их плечи, но больше всего печалило их то, что не было у них сына или дочери — поддержки и защиты в трудную минуту. А они уж чувствовали приближение своей осени. Горькая судьба выпала бедным, да вот что как-то приключилось. В одно прекрасное утро брела жена по росе на вершину холма встречать восход солнца и от этого зачала. Вскоре родила она ребенка — красивого, здорового — и радости родителей не было конца.

Прошел день-другой, думает человек: пора и кумовьев звать, крестины справить и имя ребенку дать. Но все, кого он ни приглашал, не хотели идти в кумовья. Беспокойство все больше охватывало дом, где родился младенец.

Как-то поздним вечером, когда все уже спали, бедный человек ворочался с боку на бок, все не мог сомкнуть глаз, охал да вздыхал:

Ох, ох, мои беды,
Тяжкие мои беды,
Никто их не слышит,
Никто их не видит,
Никто им не верит.

Только успел проговорить!.. — бах! — кто-то дернул дверь и ввалился в дом:

— Вечер добрый.

— Добрый.

— Прослышала я, человек, о нужде и беде твоей: будто не можешь найти кумовьев, чтоб имя ребенку дать, и вот пришла помочь твоему горю.

— Милости прошу, но кто ты?

— Смерть.

— И чем же ты хочешь скрепить кумовство?

— Как чем?

— Неужто не знаешь, что кумовья приходят не с пустой рукой,— надобно ребенка одарить чем-нибудь, чтоб он рос да мужал.

— Коли так, возьму его с собой.

— Поди прочь из моего дома, страшилище, и чтоб не слышал я речей твоих. Уж коли не нашел я кумовьев до сих пор, то найду впредь, а тебе не отдам ребенка.

Побрела смерть прочь, человек же вышел во двор (а дело было ясной ночью, в полнолуние), уселся на завалинку и принялся опять причитать да вздыхать:

Ох, ох, мои беды,
Тяжкие мои беды,
Никто их не слышит,
Никто их не видит,
Никто им не верит.

Услышала его плач и стенанья луна и спустилась с небесного царства на землю, остановилась перед домом несчастного, посеребрив вмиг и двор, и дом, и тропинку. Предстала перед ним, поклонилась низко до земли и спрашивает:

— Не угодно ли тебе, хозяин, взять меня кумой?

— А чем ты можешь одарить нашего ребенка?

— Красотой и богатством, что на мне.

Поглядел человек на нее, поглядел и так говорит:

— Твое богатство ночь съедает, краса — с солнцем исчезает.

— Коль не дружен ты с добром, оставайся со злом, — промолвила луна, в мгновенье ока поднялась на свое место в небе и направилась к западу.

А человек снова принялся оплакивать свою судьбу. До самого восхода солнца все причитал:

Ох, ох, мои беды,
Тяжкие мои беды,
Никто их не слышит,
Никто их не видит,
Никто им не верит.

Рассвело. Солнце медленно выплыло из-за вершины холма и увидело не росу на листьях травы, на цветах полевых, а ручьи слез, что лились из глаз бедного человека. И тогда покатилось оно по макушкам деревьев, по верхушкам дубрав до самого дома, где был новорожденный.

— С добрым утром, человек.

— Благодарствую.

— Отчего ты встречаешь слезами мое восхождение на небо?

— Ох, светлейшее солнце, как мне не плакать, коли не могу найти крестного отца, чтоб одарил моего ребенка чем-нибудь и дал ему имя.

— Не хочешь ли ты меня взять крестным отцом?

— А чем ты можешь одарить моего сына?

— Золотом, что на мне, и красотой света.

— Быть посему, — промолвил бедняк и повел солнце в дом, и где оно ступало — ярко все освещало, и где проходило — все вокруг золотило.

Приблизилось солнце к колыбели ребенка, провело пучком лучей по его лицу, пробудило ото сна, после взяло на руки, нежно прикоснулось устами и, как положено по обычаю, выкупало его, но не в воде, а в своих же лучах, теплых да ласковых, потом протянуло его беднякам:

— Возьмите вашего сына Фэт-Фрумоса, пусть вырастет молодцем сильным да здоровым и будет вам помощью и опорой на старости лет.

Поклонились муж и жена солнцу, отблагодарили, как умели, за такую радость. Оно же, попрощавшись с ними, снова стало путь держать от одного края земли к другому. А муж с женой стали жить-поживать в своем золоченом доме.

Фэт-Фрумос мужал, рос сильным да красивым, и родители не могли на него нарадоваться, так он им был дорог. Пришло время, и сын стал ходить на охоту, поначалу в места, что поближе, потом и в отдаленные. Как-то раз воротился он с охоты с богатой добычей, отец ему и говорит:

— Сын дорогой, разрешаю себе обойти хоть весь белый свет вдоль и поперек, только границу змеева государства не переступай.

— Отчего, отец?

— Все, кто переступили его границу, обратно не вернулись.

Фэт-Фрумос хаживал с тех пор на охоту повсюду и, возвращаясь домой, всегда огибал змеево государство,— не потому, что был он робким, а чтоб не огорчать родителей своих, не хотел заставлять их ждать и беспокоиться о нем.

В один прекрасный день решил он отправиться на охоту в места более отдаленные, и — долго ли, коротко ли шел он шаг за шагом, — попался ему на прицел заяц. Джжик! — полетела в него одна стрела,— джжик! — другая вослед, захромал заяц на одну ногу — вот-вот молодец его схватит... но хромой заяц знай себе переваливается с боку на бок, так бежит, что пыль столбом поднимает. Фэт-Фрумос — за ним, заяц удаляется и охотник тоже. Опомнился Фэт-Фрумос в самом сердце змеева государства. Зайца и след простыл — перед ним, на опушке леса, между деревьев, виднеется терем, да такой прекрасный, что глаз не отвести.

Приблизился Фэт-Фрумос и видит: окна, двери настежь раскрыты, а вокруг — никого, ни одной живой души не слышно и не видно. Переступил он пopoг, и запах жареного мяса, плацынд и разных других яств ударил ему в нос, будоража аппетит. Переступил другой порог — видит на столах всевозможные кушанья, наполненные чаши. Коли это был не рай, близко к раю это было. Фэт-Фрумос, голодный, как волк, все бы глазами так и съел, да без чьего- либо ведома как-то не по себе было ему вот так, сразу, усесться за стол. Стал на порог, огляделся вокруг — ни души. Тогда расправил он грудь молодецкую и крикнул:

— Мэй, люди! Кто тут хозяин, объявись!

Крикнул так три раза подряд, но никто не показался. «Коли так, — рассудил он, — сяду-ка я за стол. Чему быть, того не миновать, а голодным оставаться — не дело». Поел он всего, чего душа пожелала, уж подниматься из-за стола собрался, как вдруг слышит: топ! топ! топ! — кто-то приближается. Фэт-Фрумос только обернуться хотел, как увидел перед собой чудище — безобразное, уродливое:

шея винтом,
нос калачом,
волосы всклоченные,
зубы ощеренные.

Как глянул на него молодец, похолодел от страха.

— По чьему дозволению ты тут пируешь? — завопило чудовище.

— Кого же мне было спрашивать, если вокруг ни души?

— И тебе, недотепе, вздумалось копошиться в моей еде?

— Вот уж не думал голодать, видя перед собой столько яств.

— Выходи-ка на бой!

— На какой?

— Какой пожелаешь.

Развернулся Фэт-Фрумос, размахнулся мечом, чтобы уничтожить змея одним ударом, да удар-то пришелся в пустоту, так что молодцу чуть было руку не вывернуло. А страшилище только посмеивается — меч его не трогает и проходит сквозь него, будто сквозь тень. Тогда Фэт-Фрумос схватил саблю, прокрутил ее множество раз над головой, чтоб искромсать змея и сравнять с землей, да все напрасно: и сабля проходит сквозь тело чудовища, как сквозь дым. Мается Фэт-Фрумос, старается изо всех сил, а змей знай себе ухмыляется да дразнится:

— Эй, безголовый молодец, ты, видно, из тех, кто хочет ослепить слепого.

Дразнит его уродина и «ловящим ветер в кушму» и «водовозом с ведрами-решетами». Фэт-Фрумос землю готов грызть от досады и злости.

— Ха-ха-ха, храбрый витязь, велики твои старанья, да мала будет награда: борешься ты не с простофилей вроде тебя, а с самим драконом этого царства.

И понял Фэт-Фрумос, что не одолеть ему змея и понапрасну грызет его досада, понапрасну тратит он силы. Отошел он в сторонку, чтобы отдышаться, а змей — туча-тучей, как нахмурится да как ударит ногой оземь, стала нога вмиг такой большой да толстой, одни только пальцы — что холмы.

— Ох-ох-ох, проклятый змей, — диву дался Фэт-Фрумос, — ну и гора вместо ноги у тебя выросла!

— Ею и раздавлю тебя, растопчу и кости раздроблю в порошок.

У Фэт-Фрумоса от страха волосы дыбом встали, кушма приподнялась — пришлось ее на лоб натягивать.

Тряхнул змей правым плечом, сделал круг правой рукой — и в мгновенье ока ею уже можно было стянуть воедино все тучи небесные.

— Ох-ох-ох, огнедышащий змей, ну и ручища же у тебя!

— Как схвачу тебя рукой и сомну в комок, как мамалыгу.

Застыл на месте молодец от удивления и страха, а змей затрясся вдруг, и голова его сделалась такой страшной и огромной, что насквозь протыкала небо.

— Мэй, мэй, ну и башка у тебя!..

— Съем ею тебя. — И поднял он ногу, чтоб раздавить молодца.

Фэт-Фрумос вытянул кинжал и — рраз! — замахнулся, но, задев ногу змея, кинжал разлетелся на кусочки, будто о железную гору стукнулся.

— Напрасно защищаешься, все равно раздавлю тебя ногой своей, сомну рукой своей, не спасешься и от острых зубов моих.

Фэт-Фрумос отступил немного, змей тоже сделал шаг назад и говорит:

— Коли хочешь спастись и уйти живым из моего царства, приведи мне Фрумоасу-Фрумоаселор, дочь царя садов, и тогда не только обретешь свободу, но еще и награду от меня получишь.

И решил Фэт-Фрумос отправиться на поиски, чтобы спастись от чудовища, при виде которого у него от страха поджилки тряслись и сердце прыгало в груди.

— В какой же стороне надобно искать ее?

— На юг иди.

И пустился он в путь-дорогу. Шел да шел по приметам земли: по звездам ка небе, по мерцанью светлячков на холмах, покуда не добрел в один прекрасный день до ветряной мельницы.

В местах тех дул страшный ветер, и крылья мельницы вертелись так быстро, что их и не видно было. У входа на мельницу увидел он старого мельника, что укладывал в мешки муку, согнувшись над ними в три погибели.

— Доброй встречи, мельник!

— Добро пожаловать, молодец! — приветствовали они один другого: первый, удрученный дорожными невзгодами, второй — тяжелой работой, и присели на завалинку передохнуть.

— Кому ты муку мелешь?

— Мелю, дорогой мой, Фрумоасе-Фрумоаселор из царства садов.

— Правду говоришь? — подскочил, будто ужаленный, Фэт-Фрумос.

— Что это с тобой?

— Я туда путь держу.

— В то царство? Побойся, молодец, слов своих и шага, который делаешь: чтобы дойти до тех мест, надобно пройти царство глубинное, скалами усеянное, царство гор, царство морей и еще множество тридевятых государств, где ни дыхания человеческого, ни птицы небесной не услышишь и не встретишь. Не хватит человеку одной жизни, чтоб дойти до него!

— А как попадает туда мука, что ты перекалываешь?

— Не люди ее доставляют, твари небесные переправляют. Два орла, как две тучи, прилетают, захватывают когтями мешки и быстрее молнии несутся в царство садов.

Подивился Фэт-Фрумос такому чуду, но тут же подумал, что отсюда только и сможет добраться до царства садов. Вызвался он помогать старому мельнику вытряхивать мешки, накладывать и утаптывать муку, завязывать их.

Старик же рад-радешенек был, что может на досуге поглаживать свою бороду да сетовать на прожитые годы. Только успел Фэт-Фрумос вынести два мешка с мукой во двор, как увидел: два гигантских орла, спустившись из небесной выси, захватили по мешку в когти и полетели к югу. Мало-помалу затерялись орлы в голубой дали, и Фэт-Фрумос, заслонившись рукой от солнца, долго провожал их взглядом.

Как пришло время прилетать орлам в другой раз, Фэт-Фрумос влез в один из мешков. Старик же был подслеповат и ничего не заметил,— он взял пучок конопляных стеблей, высушенных осенним солнцем, свил веревки, завязал мешки и вынес их в условленное место. Вот и орлы снижаться стали, вмиг обхватили когтями мешки и... — шш! шш! шшш! — оторвались от земли и полетели в сторону государства садов.

Из своего мешка Фэт-Фрумос слышал только шелест крыльев да завыванье ветра. Через некоторое время один из орлов, держась на лету из последних сил, простонал:

— Ох, братец, вот-вот выпущу мешок.

— Держи его крепко, летим над морем-океаном.

— Нету мочи моей, ноги дрожат, когти разжимаются.

— Да что это с тобой приключилось, никогда ведь ты прежде не жаловался на тяжесть ноши!

— Не знаю, что в этом мешке, но тяжелей он, чем обычно. Ох-ох, вот-вот уроню.

— Коли так, продержись еще немного из последних сил, а потом лети стрелой ввысь и выпускай мешок: поменяемся ими. Ты вцепишься в мой, я — в твой.

Так и сделали. Взмыли оба стрелой ввысь, выпустили мешки и бросились ловить их. Так меняли они тяжелый мешок несколько раз и долетели до царства с большим опозданием. Мука, что там была, давно вся вышла, печи остыли, и голод оставил уже от некоторых людей кожу да кости.

Как только орлы привезли муку, пекари быстрехонько стали топить печи, тесто месить и... в одном из мешков нашли Фэт-Фрумоса. В разгаре работы да в спешке заставили они его дрова колоть и воду носить. Больно торопились на этот раз пекари и плохо старались: хлеба осели в жаркой печи, не получились пышными да румяными, и был у них цвет золы.

Фэт-Фрумосу велели они соскабливать с корыт остатки теста. Скатал он тесто, что соскреблось напоследок, в один хлеб, поставил в печь, и выпекся такой пышный да румяный каравай, что сердце радовалось на него глядя.

Вынув теплые хлеба из печи, пекари унесли их в хоромы, но там были обруганы и осмеяны, потому что муку-то они всю потратили, а хлеб нельзя было в рот взять. Тогда Фрумоасе-Фрумоаселор поднесли на полотенце хлеб, выпеченный Фэт-Фрумосом. И так обрадовалась она этому хлебу — не оттого, что голодной была, а потому, что даже по великим праздникам не выпекалось у них такого хлеба.

— Пекарь-то кто?

— Слуга.

— Кличьте его ко мне.

И стали кликать его к царевне, чтоб она отблагодарила его, одарила и попотчевала. Явился Фэт-Фрумос, и, думаете, сказки конец? Как бы не так!

Так вот, потчуя его, увидела дочь царя, как в глазах его лучи солнца играют, мрак-темноту разгоняют, и сердечко ее затрепетало, на лице улыбка заиграла, в глазах зажегся жар любовный... и пришлись они по душе друг другу. Сидя во главе стола, увидел старый царь по тому, как дочь Фэт-Фрумоса благодарила, одаривала да потчевала, что готова она и корону царскую отдать этому пекарю.

Озлобившись, сделал он незаметно знак двум стражникам, и те тут же. поволокли Фэт-Фрумоса во двор, пиная и браня, где и смешали его с землей.

Грусть-тоска затуманила лицо Фрумоасы-Фрумоаселор, болью невыносимой обожгло ее сердце, и, как была, убитая горем, обливаясь слезами, вышла она за ворота, где и увидела истерзанное тело Фэт-Фрумоса. Остановилась на миг, не в силах удержать горючих слез и стенаний, потом побрела с тяжелым сердцем по тропке к молодому лесочку. Присела она, чтоб утешить себя, да тут глянула невзначай на траву и увидела двух муравьев, что с трудом тащили зернышко, в десять раз больше их самих. Один из муравьев вперед зерно волок, другой же все норовил оттолкнуть его вбок. От досады да от злости, что в деле нет проку, муравей, что тащил зерно вперед, бросился на второго и — хруст! — перегрыз его надвое. Остался бедняга сохнуть под солнцем, первый же муравей, сколько ни бился, ни маялся, не в силах был зерно с места сдвинуть. Остановился он и прикидывает: дорога дальняя, одному ничего не удастся сделать. Товарищ, хоть когда и потянет назад или вбок, а все ж помощник — на месте они не стояли, полегоньку да потихоньку вперед подвигались. Думал-гадал он да прикидывал, потом оставил зерно, уполз куда-то и, долго ли, коротко ли, воротился с какой-то травинкой во рту. Сложил он муравьиные половинки вместе и, только провел травинкой по месту среза, как вскочил мертвый муравей на ноги, цел и невредим, будто ничего с ним и не приключилось. Схватились они за зерно, и, дергая во все стороны, поволокли дальше.

Девушка глядела на них во все глаза. Поначалу удивлялась, а как увидела, что муравей ожил, поняла что надобно ей теперь делать. Но как? Где найти исцеляющую траву? Муравьи же — топ! топ! — волокли потихоньку зерно и все удалялись.

Тяжелое испытание было ниспослано ей, да вот и счастье улыбнулось. Надумала она, что нужно делать. Нагнулась, поймала воскресшего муравья, разорвала его пополам и положила возле зернышка. Второй муравей, увидев, какое несчастье опять свалилось на его голову, оставил зерно и снова отправился на поиски волшебной травки. Фрумоаса-Фрумоаселор же глаз с него не сводила. Полз муравей от травинки к травинке, от кустика к кустику, покуда не набрел на травинку, которую искал. Корень у нее был неглубокий и стебель невысокий, сама же она — невзрачная и увядшая. Сгрыз муравей травинку и заторопился к своему товарищу.

Чудо повторилось. Ожил муравей. Опять схватили они зерно и покатили-потащили к своим закромам.

Несказанно обрадовалась Фрумоаса-Фрумоаселор, вырвала с корнем кустик травы пожухлой и принялась проводить этим пучком по телу несчастного Фэт-Фрумоса. Куски тела юноши вмиг прирастали друг к другу.

Как из глубин земли всемогущее солнце выводит к свету красу и богатство полей, так мудрая девица своей живительной травой воскресила Фэт-Фрумоса к жизни. И стал он во сто крат прекраснее и желаннее. Поднялся, оглянулся юноша вокруг и простонал:

— Ох, как долго я спал!

— Спать бы тебе вечным сном, мой милый, коли б не воскресила я тебя.

И прошло у них слово за слово, и родилось сердечное влечение от огня их взглядов. Долго бы миловались они да беседы вели, если б не закрался в их души страх, что найдет старый царь ненароком Фэт-Фрумоса и тогда только огню, иль воде, иль ветру, или земле будет ведомо, что с ним станется.

— Убежим отсюда, — говорит он девице.

— Как?

— На отцовских орлах.

— Хорошо бы, дорогой мой, так сделать. Но знаешь ли ты, что они любой груз могут переправить, только не человеческий?

Стал тогда думать Фэт-Фрумос, гадать, да ничего придумать не может. А прекрасная девица льет да льет слезы и, наконец, сквозь стенанья молвит:

— Слышала я как-то разговор у нас во дворце, будто орлиный путь может проделать только конь бабы Жгивэры с тремя кобылами. Старая ведьма заставляет молодцев пасти своих кобыл, которые каждые три дня приносят троих жеребят. Они растут, мужают, становятся добрыми скакунами прямо на глазах. И нет на свете лучших коней, чем эти. Вот им-то и под силу этот опасный путь. Но нелегко добыть такого коня: слишком трудны заданья колдуньи. Сколько храбрецов к ней ни ходило, след их так и затерялся. Старуха умудряется живьем никого не выпускать. Силой же и сердцами коней распоряжается она, как ей вздумается. Большей частью прячет их в больной и хилой кляче, которую можно узнать, лишь дав ей вместо сена и овса горящих углей.

Так говорила девица, и они расстались с надеждой встретиться. Девушка осталась ждать, а Фэт-Фрумос пустился в путь-дорогу и все шел да шел по полям цветущим, кодрам зеленеющим, по долинам и тропинкам с родниками ключевой воды. Долго ли, коротко ли, повстречал он на пути дерево высокое, на верхушке которого виднелось гнездо. В этом гнезде были две пташки, и так они шумели да галдели, будто хотели свет белый перевернуть. Огляделся вокруг Фэт-Фрумос и увидел змею, которая тянулась к птичьему гнезду. Птенцы же, сбившись к краю гнезда, жалобно пищали: пи-и... пи-и... пи-и...

— О, добрый человек, сжалься и спаси моих птенцов от змеи проклятой, — заговорила вдруг птица человеческим голосом, взмахнув крыльями перед самым лицом путника.

Фэт-Фрумос не заставил себя долго упрашивать — сломал большущую ветку и так хлестнул ею змею-гадюку, что та отскочила за версту. Молодец — за ней и не отступил, пока не прикончил. Как обрадовались бедные птички! Опустились на его плечи, со слезами на глазах благодарили, а напоследок та, что сидела на правом плече, сказала:

— Путник, большое дело ты сделал, и за добро мы тебе добром же и отплатим. Выдерни перышко из моего крыла и, когда повстречаешь какую трудность на своем пути, только возьми перо в руку, подумай обо мне,— и я буду с тобой.

Бережно спрятал Фэт-Фрумос перо и опять пустился в путь, чтоб скорее добраться до бабы Жгивэры. Все убыстрял он шаг и сокращал путь, шел-шел и остановился передохнуть у родника. Только наклонился, чтоб воды испить, как увидел на воде пчелку, которая вот-вот утонет. «Сколько горя на белом свете», — подумал наш молодец и, бережно вынув пчелку из воды, положил ее на зеленый лист, согретый солнцем.

Утолил он жажду и поднялся, чтобы отправиться дальше. Пчелка же, к тому времени пришедшая в себя, обратила к молодцу слова благодарности, порадовав его сердце. И еще попросила оторвать у нее кусочек крылышка, чтобы могла она, коли будет нужда, прилететь к нему на помощь.

— Спрячь его в надежном месте и не теряй, потому что око тебя пригодится, если беда случится.

Фэт-Фрумос спрятал кусочек пчелиного крылышка и снова стал путь держать к бабе Жгивэре.

Брел он так по цветущим полям да по тенистым лесам, покуда в один прекрасный день не очутился на берегу моря. Стояла здесь такая изнуряющая жара, что все вокруг горело. Тут впору было и человеку высохнуть прямо на ногах. Идучи так по обжигающей земле, увидел он на песке рыбу, которая ужо едва дышала от зноя.

— Ох, ох, будь милосерден, путник, брось меня с припека в воду, если же не сжалишься, придет мне сейчас конец.

Фэт-Фрумос не посчитал большим трудом для себя бросить рыбу в воду, чтобы спасти ее от смерти. Вмиг она окунулась, забилась, потом вынырнула и говорит путнику:

— Большую милость ты сотворил. Сколько доведется на свете жить, добром поминать буду. И не в обиду тебе хочу предложить свою помощь, коли случится с тобой несчастье. Наклонись ко мне, возьми одну чешуйку, и, если будет нужда, только посмотришь на нее — я окажусь рядом.

Спрятал Фэт-Фрумос рыбью чешуйку вместе с крылышком пчелы и перышком птицы и, попрощавшись, пошел своей дорогой. Шел он через горы и долины, через овраги и путины, покуда не пришел к избушке, жалкой, покосившейся, с оконцами не больше лисьих нор. Огорожена была избушка деревянным частоколом, на кольях которого болтались человеческие черепа. Только на одном из кольев не было головы, и он, качаясь на ветру из стороны в сторону, жалобно просил: «Голову, голову! Голову! голову!»

Фэт-Фрумос постучался в двери избушки, и на порог вышла костлявая старуха — грязная, согнутая в три погибели, черная, как земля, с распущенными волосами. До того она была уродлива и страшна, что убежал бы наш молодец куда глаза глядят, только бы ее не видеть. За нею три кобылы нетерпеливо били копытами; навострив уши, они потряхивали гривами — вот-вот готовы были вырваться на простор. Увидев на пороге человека, пришедшего наниматься, старуха ног под собой не учуяла от радости:

И-ха, и-ха!
К бабе Жгивэре иди,
На кобыл ее взгляни,
Да наймись к ней в батраки
Пасти кобылок до зари.
После полных трех деньков, —-
Сам об этом знаешь, —
Возьмешь из добрых скакунов,
Какого пожелаешь.

Фэт-Фрумос, тоже обрадовавшись, ей в ответ:

Выпускай-ка, старая, кобыл,
Выпускай скорей на волю,
Беднягам свет уже не мил,
Пойду пасти их в поле.

— Но запомни, если потеряется хоть одна кобыла, висеть твоей голове на том колу, что давно уж плачется и просит: «Голову, голову! Голову, голову!» Вечером, как только солнце скроется за вершиной холма, должен ты быть дома вместе с кобылами.

— Ладно, — согласился Фэт-Фрумос, — буду следить за ними, глаз не спускать.

Баба Жгивэра вынесла тогда из своей лачуги кусок малая да две-три луковицы, положила в котомку и собралась было развязывать кобыл. Увидев такое, Фэт-Фрумос воскликнул:

— Погоди, не отпускай! Не наденешь кобылам узду, я пасти не буду.

Баба от злости зубами заскрипела, стала ругаться и что-то бормотать про себя, однако протянула руку под крышу и вытянула три уздечки. Фэт-Фрумос надел их на кобыл, связал вместе, оседлал и поскакал на пастбище. Почувствовав себя на свободе, кобылы стали прыгать, резвиться, поднимать морды к ветру, навострять уши и еще бог знает что вытворять. А как добрались до молодой зеленой травы, одетой в колосья, цветами усеянной, принялись выщипывать всю ее подряд так, что за ними оставалась только голая земля. Фэт-Фрумос спешился, но держал кобыл за уздечки и все любовался, как они тихо и смирно пасутся.

Время шло, перевалило уж за полдень. Фэт-Фрумосу очень захотелось есть, и он, вытащив из котомки краюху малая, отломил кусок и принялся уплетать. Наелся, а через некоторое время стал одолевать его тяжкий сон, подобный смерти.

Дело в том, что в тот малай положено было усыпляющее зелье, и оттого так захотелось ему спать, что глаза слипались и не видели белого света. Опустился он, как был, во зелену траву, смежил веки и заснул мертвецким сном. Солнце же приближало свой путь уже к закату. Проснулся Фэт-Фрумос — кобыл и след простыл. Стал искать их, свистит, зовет — где там: найди кобыл, коли нет их. От страха перед Жгивэрой затрясло бедного, как в лихорадке, и стал он обливаться холодным потом, а как вспомнил, что кол во дворе у старухи ждет не дождется головы, чуть было не зарыдал. Да не зря говорится: нет худа без добра. Вспомнил Фэт-Фрумос о птичьем перышке и, едва только вытащил его из заветного места, птичка — тут как тут и ласково так спрашивает:

— Что за беда с тобой приключилась, хозяин?

— Да вот, нанялся я в услуженье к бабе Жгивэре, и послала она меня кобыл пасти, но заснул, — они и разбежались.

— Не горюй, хозяин, ты меня в беде не оставил, постараюсь и я тебе быть полезной. Вмиг покличу всех птиц со всего белого света и, будь кобылы на земле или в царстве небесном, приведем, недолго тебе придется ждать, до захода солнца успеешь их и накормить, и напоить.

Скрылась птичка, летала, летала где-то, и, долго ли коротко ли, послышался издали топот и громкое ржание. Показались на горизонте кобылы Жгивэры, бежали, не помня себя от страха, в плену у стаи птиц, с карканьем клевавших их, так что кровь сочилась.

Когда приблизились они на такое расстояние, что могли услышать его, Фэт-Фрумос потряс уздечками и крикнул:

Геть, кобылы колдовские,
На конюшню к Жгивэре!

и с этими словами уздечки вмиг оказались на кобылах.

Очень благодарен он был птицам за их добро. Когда солнцу пришло время скрыться за вершину холма, повел Фэт-Фрумос кобыл домой. Старуха старалась казаться доброй и приветливой, но после того, как молодец улегся на завалинку, схватила огневой бич и принялась сечь им кобыл, приговаривая:

— Завтра спрячетесь в самую чащу лесов, куда и чертова нога не ступала. Поняли?

— Поняли, поняли, так и сделаем, — уверили ее кобылы со слезами на глазах.

На рассвете кобылы принесли трех красавцев-жеребят, крепких, словно кремень. Как подошло время солнцу всходить, вывела баба Жгивэра кобыл с жеребятами во двор, и стоило жеребятам три раза пососать молоко матери, как отряхнулись они и обернулись лошадьми сильными, статными, такими красавцами, что глаз от них нельзя было отвести. Старуха оглядела лошадей, довольнешенька, засмеялась и велит им:

Марш, кобылы колдовские,
На конюшню к Жгивэре!

Кони вошли в двери и скрылись в подземной конюшне.

— Такого же коня получишь, если еще два дня будешь пасти кобыл, — говорит старуха Фэт-Фрумосу и посылает его наутро снова.

Отправился он и на второй день, с утра стерег хорошо, а как поел того, что старуха дала, снова заснул мертвецки. Кобылы вырвались из узды и поскакали неведомо куда. А Фэт-Фрумос пробудился ото сна, когда солнце было уже на вершок от земли. Смятенье и страх охватили его. Ищет в одной стороне, ищет в другой, но даже следов кобыл не видно. Закручинился Фэт-Фрумос, да вспомнил о кусочке пчелиного крыла, и, как вытащил его на свет божий, вмиг предстала перед ним пчелка. Помня о содеянном им добре, спрашивает:

— Чем опечален, хозяин?

— Потерял я кобыл бабы Жгивэры.

— Об этом не кручинься. Подумала я как раз сегодня: кому бы это ломать деревья в чаще лесов,— а это кобылы. Вмиг приведу их тебе, ты только потряхивай уздами да кличь их.

В мгновенье ока пчелка скрылась, и в скором времени загудела земля от топота ног, и послышалось лошадиное ржанье. Пчелиный рой вел кобыл и так кусал, что тех за сердце хватало.

Фэт-Фрумос, как увидел их, затряс уздечками и закричал:

Геть, кобылы колдовские,
На конюшню к Жгивэре!

Потом сел верхом и поскакал к лачуге старухи. Диву далась рассвирепевшая Жгивэра, увидев его, но в глаза выказывала радость. Потом накормила юношу и спать уложила на завалинке. А ночью Фэт-Фрумос слышал только посвист кнута да проклятья старухи:

— Вот вам, волки б вас подрали, не могли спрятаться, не могли убежать!

— Убежали мы, матушка, скрылись в лесу, да напал на нас пчелиный рой и до тех пор кусал, пока к батраку не привел.

— Завтра спрячетесь на дне морском. Понятно? — и снова стегать их, только бич свистел.

На рассвете опять все три кобылы ожеребились, и, как приспело всходить солнцу, вывела баба жеребят во двор, они три раза молоко пососали и обернулись распрекрасными скакунами, краше прежних. Если б вздумалось им бежать, не уследить за ними никому. Жгивэра глаз с них не сводит — все любуется, потом окликнула их:

Марш, кобылы колдовские,
На конюшню к Жгивэре!

Они столпились у двери и подались в подземную конюшню.

— Видишь, какие красавцы? Попаси и сегодня кобыл и получишь одного из них, — говорит баба Фэт-Фрумосу, который, держа кобыл под уздцы, собрался вести их на пастбище.

Теперь-то он решил не засыпать ни за что на свете. Уж за полдень, а Фэт-Фрумос не ест, держит кобыл поблизости и пасет их в молодой траве. Да не выдержал под конец и поел опять, чего старуха дала, и снова стал одолевать его тяжкий сон, так что не мог он понять, что с ним делается. Заснул стоя и спал до тех пор, пока солнцу пришла пора скрываться за холм.

Ох и страху ж натерпелся молодец и на этот раз! От ужаса он так дрожал, что рубашка стала подпрыгивать на нем. Но, вспомнив, какой наказ дала старуха кобылам — спрятаться на дне моря, — молнией понесся к морскому берегу, вытащил из заветного места чешуйку и тут же услышал:

— Что за беда приключилась с тобой, хозяин?

— Растерял я кобыл бабы Жгивэры.

— Не тревожься, беда поправимая. Думала я все, кому бы это замутить воду так на дне морском, а это ее кобылы. Вмиг пригоню их к берегу, ты будь наготове.

Не успел Фэт-Фрумос и глазом моргнуть, вода забулькала, забурлила и — прыг! — все три кобылы оказались на берегу, Фэт-Фрумос потряс уздечками и прикрикнул на них:

Тпрр! кобылы колдовские,
Поведу вас к Жгивэре.

Надев узды, оседлал кобыл и погнал к старухе. Как приспело время краешку солнца скрыться за вершиной холма, остановился Фэт-Фрумос перед лачугой Жгивэры, которая при виде его едва не лопнула от досады и злости.

Прошла и третья ночь. Кобылы ожеребились, и Жгивэра проделала с жеребятами то же, что и с прежними. После того как загнала их в конюшню, вошла следом, будто приструнить их да прибрать там, на самом же деле, поглоти ее пустыня, занялась колдовством и ворожбой. Неведомо нам, что делала ведьма, как заклинала, но вытащила она сердца из восьми коней и вложила их в одного, превратив его в тощую, больную и паршивенькую клячу, которая не в силах была и на ноги подняться. Остальные кони были красивыми, статными, сильными и быстрыми, как огонь.

Фэт-Фрумос же сидел на завалинке и не дремал, а думал о том, что рассказала ему при прощанье любимая. Когда баба Жгивэра позвала его в конюшню, чтобы он выбрал себе коня, юноша нашел в углу совок, наложил в него горячих угольев и пошел выбирать. Кони стояли в ряд. Как только Фэт-Фрумос приближался к ним с угольями, они фыркали, встряхивали гривами и все норовили его укусить. Только кляча, что тихо лежала в углу, потянулась за совком.

— Вот этого и возьму, — говорит Фэт-Фрумос.

— Как же так, дорогой мой, неужто ни во что свою службу не ставишь? Что ты с ним делать будешь, коли он и с пола-то не поднимается? Выбери себе доброго коня и не криви душой.

Посмотрел Фэт-Фрумос еще раз на клячу, и стали его одолевать сомнения, да не поддался им.

— Нет, тетушка, другого не возьму. — И раз уж так решил, напрасно его баба уговаривала да упрашивала. Делать нечего, коль обещала дать коня, какого выберет, — так тому и быть.

Вывел Фэт-Фрумос коня во двор и хотел было уже отправляться в путь-дорогу; как видит: сделалась Жгивэра вся багрово-зеленой от злости. Не удержалась она и заговорила:

— Погоди, молодец, посажу тебя за стол, подкрепишься малость: негоже голодному в путь пускаться.

— Не проси и не упрашивай, кусок в горло мне не пойдет.

— А ты не упрямься, грешно было бы с моей стороны отпускать тебя голодного — вон ведь сколько ты батрачил у меня.

Фэт-Фрумос же знал, что, нечего ждать добра от Жгивэры. Дал он коню еще совок угольев, и тот — хоп! хоп! — быстрехонько справился с ними, потом встряхнулся, сделался сильным конем с крутыми боками, из которых выросли шесть рядов крыльев,— таких длинных и широких, что только ветер в них завывал.

— Седлай, хозяин, — говорит конь Фэт-Фрумосу.

Сел он верхом, и конь, взмыв стрелой ввысь, как молния понесся над облаками.

В мгновенье ока очутился всадник у терема Фрумоасы-Фрумоаселор и, уже летя на волшебном коне, увидел ее в оконце — грустную и бледную. Она не сводила глаз с дороги, ожидая милого друга,— все кручинилась и слезы лила. Не гадала она, что с этого дня солнце прогонит ее печали и счастье взойдет над ней.

Легче дуновенья ветра опустился конь перед теремом, и Фэт-Фрумос, горячо прижав девушку к груди, молвил коню:

— Гони, мой конь, к дому неси, невесту скорее вези.

А конь, рванувшись вверх, тяжко застонал:

— Хозяин, хозяин, повезти повезу с невестой-красой, да не к тебе домой, а в царство змея, как ты поклялся.

— Остановись, дурной конь!

— Не могу, летим над морями.

— Остановись, коли говорю!

— Не могу: летим над царством глубинным, скалами усеянным.

Тогда рванулся Фэт-Фрумос вперед, чтобы схватить коня за гриву, и с головы его слетела кушма.

— Остановись, конь, кушма слетела с головы.

— Не можем остановиться, хозяин. Пока ты проговорил, что кушма слетела у тебя с головы, мы проделали путь, на который пешеходу понадобилось бы шесть месяцев. А пока я говорил сейчас о ней, она осталась позади на целый год пути.

Таким был полет коня. Не успел Фэт-Фрумос рассказать невесте о драконе, как очутились они перед его дворцом.

Страшилище, как увидел такую гостью, Фрумоасу-Фрумоаселор, на пороге, обрадовался несказанно. Вьюном завился перед ней, надеясь покорить ее сердце, да где уж! — девица сразу же прикрикнула на него:

— Поди прочь с глаз моих, уродина, пес проклятый!

У змея сердце любовь сжигает, а она ему:

— Не приближайся ко мне, урод, приносящий людям печаль и горе!

Хитростью и уговорами пытался чудовище-дракон влезть в душу девушки, кланялся ей до земли, да все напрасно. Девица его уничтожить готова взглядом, насмехается над ним, а под конец плюнула ему в лицо и прокляла:

Сгинь, нечистая сила, с лица земли,
Как трава увядает от лютой зимы!

Увивался он за прекрасной девицей, увивался, да только зла и злости набирался, и столько злился и горячился, что лопнули в нем от досады сердце и желчный пузырь.

Фэт-Фрумос, как увидел, что змей свалился замертво наэемлю, насобирал дров большую кучу, сверху положил змея, поджег дрова, чудовище и сгорело. А пепел его развеяли по ветру, чтоб никаких следов от него не осталось на земле.

Потом Фэт-Фрумос подал руку своей распрекрасной невесте, повел ее во дворец, украшенный редкими каменьями, и затеяли они пир на весь мир.

Привели на свадьбу родителей Фэт-Фрумоса, царей пригласили из отдаленных государств и много разного люда со всего белого света, ибо разнеслась весть и вширь и вкось, что покончено с псом-драконом.

И меня жених на свадьбу звал —
Там я долго пировал,
А про сказку как узнал,
От стола, простившись, встал
И побрел по белу свету,
Чтоб сказать вам сказку эту.
Перевод: А. Столовая

Понравилось? Расскажи об этой странице друзьям!

Как назвать будущего ребенка
Рассылки Subscribe.Ru
Новости и обновления
на сайте "Все для детей"




Система Orphus
 
Рейтинг@Mail.ru