Все для детей

Группы нашего сайта в социальных сетях RSS-лента сайта Allforchildren.ru. Подпишись на новости по e-mail! Гостевая книга. Оставь отзыв! Группа сайта Allforchildren.ru в Одноклассниках Группа сайта Allforchildren.ru ВКонтакте Канал Allforchildren.ru Media на Youtube (мастер-классы, сказки) Группа сайта  Allforchildren.ru в Facebook Лента сайта Allforchildren.ru в Twitter Канал Allforchildren.ru на Youtube (песни из фильмов и мультфильмов, учебная фильмотека)
Помоги цветочку вырасти: кликни на лепесток твоей любимой социальной сети и присоединяйся к нашей группе. Чем больше друзей сайта в соцсетях, тем пышнее наш с вами цветок!

Ион Крянгэ
СКАЗКА ПРО СТАНА-ВИДЫ ВИДАВШЕГО

Жил-был на свете человек немолодой, холостой, по имени Стан. Сызмальства оказался он среди чужих людей, не знал ни отца, ни матери, ни родных, от которых мог бы ждать помощи и защиты.

Скитаясь бесприютным мальчишкой, побираясь от двери к двери, нашел он себе, наконец, пристанище в большом красивом селе.

Тут, служа верой и правдой то одному, то другому, скопил он себе к тридцати с лишком годам деньжат немного, приобрел несколько овец, телегу с волами и коровенку молочную. Потом хатенку себе поставил и стал работать уже на себя, оставшись в том селе навсегда. Как говорится, и камень мхом обрастает, если долго на месте лежит.

Когда же оказались у парня и дом и добро порядочное, то вовсе о покое забыл он, не стал на месте сидеть, как вода не стоит на камнях, и сон его почти не брал, до того он был к работе ретив. Не успеет с одной стороны приехать, как уже в другую едет, и со всеми делами своими один-одинешенек справляется. Конечно, нелегко ему было. Некому в его отсутствие за домом и за скотинкой как следует присмотреть. Но что было делать бедняге? Не разорваться же, ведь только-только своим очагом обзавелся, а сколько пришлось вытерпеть, пока обрел он свой дом, один господь бог знает! Вот и метался он во все стороны, работал, сколько сил хватало, только бы нужду оседлать, а там уж видно будет.

Все бы ничего, да тоска одолела. В рабочие дни еще куда ни шло, с головой в работу уходил и скучать забывал. Зато в долгие зимние ночи, когда метель завывала жутко, да если еще праздник вдобавок выпадал, не знал, он, что делать, куда приткнуться. Как в песне поется:

От тоски бегу я к людям,
А тоска за мной повсюду;
От тоски бегу домой,
А тоска бежит за мной.

Уж так, видать, создан человек, что не жить ему одному. Много раз задумывался парень о женитьбе, но стоило ему вспомнить, сколько натерпелись другие от своих жен, как сразу же брали его сомнения и откладывал он со дня на день, с четверга до дождичка это, как говорил он, щекотливое дело и все думал о многом и многом… Одни говорят, что жена – мешок бездонный. Что бы это значило? Других послушать – избави боже от жены ленивой, лживой и расточительной; третьи еще невесть чем стращают, не разберешь, чему верить, чему нет. Правда, случалось ему немало и мужчин видеть безвольнее и слабее самой слабой женщины… Нередко он спохватывался, что сам с собой разговаривает, будто умом тронутый… а все не мог решить: жениться… не жениться?..

То, говорит, осенью женюсь, то зимой, то весной, то летом, то снова осенью, когда листья увянут; а между тем и сам-то вянуть начинает, – и все холостой, женитьба ни с места. А ведь как говорят? До двадцати годов сам человек женится, до двадцати пяти – другие женят; до тридцати баба сосватает; а уж после тридцати только черт с этим справится.

Так оно и случилось с нашим молодцом – ни сам не женился, ни друзьям, ни даже бабам – уж на что они бедовые, и притворщицы, и въедливы – не удалось оженить его.

Был Стан нрава молчаливого, но уж когда выдавал словечко, то была слово словом, и к месту сказывалось и не каждый с ним спорить мог.

Немало находилось охотников заполучить его в зятья, но парень был себе на уме, нелегко на уговор поддавался. Со временем наскучило это дела и бабам, и друзьям, и махнули они на него рукой, дескать, пусть сам с собой делает, что хочет.

В один прекрасный день встает парень ни свет ни заря, готовит себе мамалыгу с брынзой и что еще бог послал, кладет еду в сумку, запрягает волов, говорит "помоги, боже" и отправляется в лес по дрова. На рассвете добрался до леса, нарубил дров, нагрузил телегу доверху, веревкой стянул накрепко и, покамест волы кормились, сам присел перекусить. А когда наелся досыта, остался у него кусочек мамалыги, и, скатав его в шарик, сказал он: "Чего его домой таскать? Положу лучше на этот пенек. Может, найдет его тварь какая, съест и спасибо скажет". Положил мамалыгу на пень, запряг волов, снова "помоги, боже" сказал и к полудню двинул домой. Только из лесу выехал, буря поднялась страшная, дождь со снегом пополам – зги не видать ни впереди, ни сзади. Просто гнев божий – собаки не выпустишь во двор, не то что человека! А черту того и надо: в такую непогоду каждый терпенье может потерять и против воли в грех впасть.

В тот день Скараоский, чертов начальник, преследуя, как обычно, свои гнусные цели, дал приказ всем слугам своим разбрестись кто куда и повсюду – на море и на суше – сеять вражду между людьми и всякие мерзости творить.

Рассыпались черти с быстротой молнии во все стороны. Один из них помчался в лес – не задастся ли там всяких бед натворить: кого подстрекнуть против господа бога, кому ось или что другое в телеге сломать, кому вола покалечить, а других в драке стравить, пока не убьют друг друга, – и другие всякие подлости учинить, какие вытворяет чертова сила.

Как управились остальные черти, не знаем, но только тому, кто в лес пошел, не повезло в тот день. Уж как он из кожи ни лез, уж как ни изворачивался, пытаясь свой хвостик закрученный в людские дела сунуть, а все зря. Куда ни ходил – все впустую.

Разнюхивая то тут, то там, к вечеру, наконец, набрел он на колею. Пошел потихоньку по следу, добрался до того самого места, где Стан дрова погрузил. Только место нашел, потому что парень, как сказано, давно уже из лесу уехал.

Видя, что и тут неудача его постигла, заскрежетал чертяка зубами с досады, не зная, как быть, как с пустыми руками к Скараоскому явиться; к тому же от долгой ходьбы голова у него кругом шла, а от голода живот свело.

Стоит он мрачный, растерянный, вдруг видит на пне комок мамалыги. Обрадовался черт – проглотил мамалыгу, не пикнул. А после, решив, что делать ему тут больше нечего, поджав хвост, вернулся к хозяину. Как явился в ад, так его Скараоский спрашивает:

– Ну, сынок, как успехи? Сколько душ заарканил? Давай, отчитывайся!

– Да почти ничего, хозяин, – смущенно ответил черт, весь дрожа со страха. – Видно, в недобрый час я отправился. Уж очень была погода отвратная, только один человек в лес сегодня пошел. Да и тот улизнул от меня, слишком поздно я на его след напал. Счастье еще, что нашел я кусок мамалыги на пне и съел, потому что брюхо у меня с голоду так и урчало. А больше ничего не знаю, ваша темность.

– Ах ты, нечисть поганая! Небось, мамалыгу-то слопал, а что сказал тот, кто мамалыгу на пень положил, известно ль тебе?

– Ничего не известно, хозяин.

– О чем же ты думаешь, если даже не знаешь, что смертные говорят? Уж так и быть, расскажу тебе, хоть и не был я в лесу, как ты. Вот что молвил он: "Кто эту мамалыгу съест, пусть спасибо скажет". Сказал ли ты что-нибудь, когда съел?

– Нет, ничего не сказал, хозяин.

– Ах так?! Тебе бы в самые мысли людей проникать, а ты и того не знаешь, что они вслух говорят. Могу ли еще полагаться на вас? Ну, да ладно, найду на тебя управу! Будешь знать в другой раз. Ступай тотчас к тому человеку и служи ему верой и правдой три года, куда бы он тебя ни поставил. Жалованье деньгами не бери, а уговорись, что по истечении срока унесешь из его дома, что захочешь. И чтобы оно пригодилось тут Адовой Пятке, а то у нее все подстилки прогнили… Посмотрим, догадаешься ли взять, что нужно? А теперь марш! Готово?

– Готово, хозяин, иду!

Пробежался чертяка по аду, заглянул к Адовой Пятке, посмотрел, чего не хватает, и помчался со всех ног выполнять приказ Скараоского. А неподалеку от хаты Стана обернулся он мальчуганом лет восьми, в немецкой одежде, и побрел, съежившись, к калитке. Стан как раз, сняв котелок с огня, собирался мешать мамалыгу. Вдруг слышит, собаки на кого-то накинулись, разорвут, не иначе. Вглядывается – что такое? Мальчуган от собак на ворота забрался. Побежал Стан к воротам, кричит:

– Цыц, Хормуз! Назад, Балан! Сюда, Зурзан! Вон, чертовы шавки! А ты откуда, кроха? И чего тебе тут надобно, собачья гроза?

– Чего надобно, дяденька? Я бедный парнишка, без отца, без матери, в батраки наниматься хочу.

– В батраки? Да тебе и гусей пасти не под силу… Годков-то тебе сколько?

– Годов мне, примерно, тринадцать.

– Неужто тринадцать?.. Правильно, значит, говорят, что воробей в любом возрасте птенчик… Я бы тебе семь годков дал, от силы восемь. Верно из-за одежды нескладной своей кажешься ты еще меньше и тщедушней. Намедни ходил тут по деревне другой щеголь вроде тебя, однако чуть пригожей и по-иному одетый:

То ль в кафтане, то ли в свитке,
Из которой перли нитки.
В паре аглицких штанов
Из бессчетных лоскутов.

Когда он по дороге шел, штаны шли с дорогой рядом: по его словам, скупал он овчинки; у ворот моих еле спас я его от клыков Зурзана; так его Зурзан отделал, что ошметки летели; как говорится: зашел бы к вам вечерком, да с собаками незнаком. Словно и сейчас вижу его – весь оборванный, лохмотья с земли подбирает. Еще немного, и с тобой бы то же случилось. А звать тебя как?

– Отроду Кирикой звали.

– Уж не святой ли Кирика Кривой окрестил тебя, который чертей держит за волосы?

– Не знаю такого, но Кирикой меня зовут.

– Что до меня, то хоть бы кто крестил, но одно знаю, что в самую точку попал, окрестив тебя Кирикой; потому ты и в самом деле как воробушек – чик-чирик.

– Да уж как там, дядюшка, чирик не чирик, а таков я, как видишь; встречал я людей… великанов… а проку в них ни на грош. На работе человек виден. Пускай зовут меня, как зовут; вам-то что? А вас как звать?

– Станом зовут, но в детстве еще, заболев тяжело, сменил я имя на Ипата1, и с той поры остался с двумя именами.

– Ну, так знайте же, дяденька, что и про вас песенка сложена:

Ипате пить здоров – опрокидывает штоф,
И делает знак рукой, чтобы подали другой.

– Эге-ге, тут-то обставил ты меня, мэй Кирика! Вот чертов парень! Словно ты на кладе сидишь, все знаешь. Телом, правда, не вышел, а умом горазд. Уж не отгадаешь ли, часом, мою загадку: Широкое – на широкое, на широкое – горячее, на горячее – раскоряченное, на раскоряченное – кривизну, на кривизну – белизну, на белизну – желтизну, на желтизну – молодца.

Заулыбался Кирика, говорит:

– Ежели отгадаю, дашь ли мне тоже ломтик?

– Да знаешь ли ты, что это есть? Отгадай сперва, потом увидим.

– Чему ж это быть? – говорит Кирика. – Фасад дома, очаг, пламя, таганец, чугунок, вода в чугунке, мука и пестик – мамалыгу мешать.

– Молодец, Кирика! Теперь и сам вижу, что малый ты хоть куда! Сколько просишь за год, если ко мне пойдешь?

– Да видишь ли… на год не нанимаюсь.

– А на сколько же?

– На три года сразу, потому не привык я ходить от хозяина к хозяину, да и научиться кой-чему хочу, пока от тебя не уйду.

– Да по мне так еще лучше, мэй Кирика. И что ты за три года просишь?

– Что прошу? Еды и одёжи дашь сколько потребуется, а когда выйдет срок, позволишь взять из хаты твоей, что захочу.

– Это еще что за уговор? Может, душу мою забрать вздумается или, кто знает, что еще в голову взбредет.

– Да нет же, дядя Ипате, будь спокоен, так много от тебя не потребую. И потом, что я у тебя заберу из хаты, того тебе не надобно.

– Вот так так, – сказал Ипате. – Цепом бы тебя за такие речи. Балан пусть разберется в словах твоих, раз не говоришь ты толком.

– Что же, дядя Ипате. Уговор – не спор; лучше раньше договориться, чем позже.

– Вот это же и я говорю, чертова перечница. Не води ты меня, скажи ясно, чтобы знал я, что твое и что мое.

– Да ну же, дядя Ипате, да ну же; не скупись из-за пустяка, не о царстве же речь идет.

– Знаешь что, Кирика, оставайся у меня, тогда и договоримся. Вижу, что парень ты с головой и – чем черт не шутит – может, и работяга; вроде знаешь, что к чему,

– Об этом, дядя Ипате, не беспокойся, – отвечает Кирика. – Не смотри, что я мал. Ту работу, что я для тебя проверну, другой не сделает, будь он со звездой во лбу.

– Что ж, может и так. Хорошо бы, мэй Кирика, кабы все с молоком было, что ты говоришь. Зато тебе и впрямь хозяин достался, добрее доброго; только заранее уговоримся: не сквернословь, а не то, смотри, выведешь меня из себя, и как бы чего не случилось.

– И на этот счет будь спокоен, дядя Ипате.

– Значит, уговорились. А теперь поесть тебе надо. Вот тебе овечий сыр с муждеем2 и мамалыгой. Ну, уплетай, а после за дело берись.

Присел паренек по-пастушьи, на одно колено, перекусил на скорую руку и принялся за работу. И так он справлялся усердно и ловко, будто с рождения здесь находился, а сам Ипате еще с большей охотой трудился рядом с ним, вовсе забыл про скуку, себя не помнил от радости: с того дня, как нанялся к нему Кирика, удача так и перла к нему со всех сторон, и уже он счет потерял своему добру.

Утыканные колючками плетни, сквозь которые и ветру не проникнуть было; хлева и загоны для волов и коров; зимний загон для овец; курятники, свинарники, сусеки для кукурузы, амбары для пшеницы и много-много другого добра сотворил своей рукой Кирика как по щучьему веленью! Можно сказать, стократно и тысячекратно разбогател Ипате с тех пор, как пришел Кирика к нему. Тут-то увидел Ипате, на что способен Кирика, и полюбил его как родного.

Так прошло два года, и однажды сказал Кирика своему хозяину:

– Хозяин, не гневайся, но скажу тебе слово: почему не женишься? Не сегодня-завтра спохватишься, поймешь, что состарился и наследника не оставил. После жизни еще ведь смерть есть. Кто знает, что может случиться, упаси господь? Кому тогда все добро достанется?

– Что ты, что ты, Кирика? Уж если не женился я, когда пора мне была жениться, неужто теперь женюсь? Видать, хочешь, чтобы черт надо мной потешался… Разве не видишь, что солнце за полдень клонится? Уже скорее я стар, чем молод…

– Потише, потише, хозяин, а то людей такими словами перепугаешь. Не прикидывайся стариком, еще не прошло твое время. Я так думаю, самая пора тебе жениться, есть чем жену и детей прокормить. Слава господу, многие бы не прочь иметь то, что ты имеешь.

– Вот еще, – сказал Ипате, – чудной ты какой-то, мэй Кирика; этакий вздор иногда мелешь. Есть у меня разве посевы или все, что нужно в хозяйстве? Думаешь, так вот жену держат… Жениться – не в пляс пуститься.

– За этим ли дело стало, хозяин?

– А то за чем же, мэй Кирика? Не знаешь разве, что прежде всего брюхо, а уж потом остальное?

– Хозяин, если на то пошло, то уж я постараюсь, чтобы был ты с пшеницей и имел из чего хлеб да калачи печь не только к свадьбе, но и к крестинам.

– Откуда, Кирика?

– Видишь, там вдалеке нива пшеничная зреет?

– Вижу.

– Ступай тотчас же к помещику, скажи, что берешься сдать ему в скирдах весь его хлеб и что денег за работу не берешь, а просишь столько пшеницы, вместе с соломой, сколько унесешь на спине с твоим работником.

– Как так, мэй Кирика? Словно ты не в своем уме… Уж не думаешь ли, что одни мы сумеем пожать и собрать такую уйму пшеницы, ведь на это сотни и тысячи рук нужны, не шутка. И всего-то ради двух охапок пшеницы? Какой же дурак за это возьмется?

– Хозяин, коли хочешь знать, кто я такое и на что горазд, слушай меня, ступай к боярину и скажи ему, как я тебя научил.

Ипате то думает – пойду… то десять раз – нет. В конце концов собрался он с духом, пошел на боярский двор. Явился к боярину, говорит:

– Прошу не гневаться, барин! Нет ли нужды в жнецах?

– Есть, и даже большая, человек добрый; видать, сам бог тебя послал. Совсем поспела пшеница, жатву откладывать нельзя.

– А я, барин, сжать ее берусь.

– Как так, один?

– Уж это мое дело, барин. Берусь в скирдах ее сдать. Разве не по-хозяйски говорю?

– Как вижу, расчет у тебя на много рук.

– Много ли, мало ли, барин, сколько бог даст; лишь бы я дело сделал.

– Сколько ж ты просишь за все?

– Сколько прошу, барин? Как сдам тебе хлеб в скирдах, позволь мне столько пшеницы забрать, вместе с соломой, сколько унесу на спине с моим батраком.

– Ты что, говоришь всерьез или шутишь?

– Упаси боже, я всерьез говорю, барин.

Подумал боярин, что не в своем уме Ипате, и, чтобы отвязаться, говорит:

– Если так, человек добрый, завтра же с утра принимайся за дело. Посмотрю, каков ты работник, тогда в цене и сойдемся.

– Цена, барин, как было сказано.

– Ладно, ступай, ступай; там видно будет!

Вернулся Ипате домой, а Кирика спрашивает:

– Ну, хозяин, как с боярином уговорился?

– Да как? Взялся я хлеб в скирдах ему сдать, как ты сказал, но страх меня взял, когда прошел я вдоль поля и увидел, до чего оно велико. Трудное дело мы затеяли, вряд ли его до конца доведем. Боярин меня и вовсе за сумасшедшего посчитал. Да и не без причины, как видно. Черт его знает, как нам тут быть!

– Будь покоен, хозяин, положись на меня… – отвечает Кирика. – Прихватим-ка лучше все необходимое и отправимся нынче же вечером, чтобы рассвет нас в поле застал.

Вот пустились они оба в путь. К вечеру, как только пришли, говорит Ипате:

– Видишь, Кирика? Не шутка ведь. Сдается мне, тут нам не сдобровать!

– Хозяин, знаешь что? Ложись, отдыхай, утром поговорим.

Ипате, с заботой на сердце, прилег на траву и, будучи усталым, крепко заснул. А Кирика вмиг всю нечистую силу собрал и на работу поставил. Одни жнут, другие снопы вяжут, третьи копнят и копны дыханьем сушат, четвертые убирают и скирдуют. Чертова страда, иначе не скажешь!

Проснулся Ипате на рассвете, огляделся и обомлел: вся работа сделана. Где прежде нива была, скирда большая стоит и две поменьше на гребне холма, а Кирика словно сквозь землю провалился. Дыбом поднялись у Ипате со страху волосы на макушке, кинулся он во все стороны, ищет Кирику. Только когда увидел его спящим на верхушке скирды, опомнился немного. А тут и боярские слуги ни свет ни заря встали, в поле пришли посмотреть, как дело идет. Когда увидели, перепугались очень и – бегом к боярину. Боярин проворно с постели встал, вскочил на коня, духом одним примчался в поле – и такое чудо увидел, какого испокон веков никто не видал и не слыхал!

– Ну, барин, работа готова, – сказал Ипате. – Хорошо, что сам пожаловал, при тебе расчет получать будем.

Недолго думая, снимает Кирика веревку, которой был подпоясан, накрепко перевязывает большую скирду, на спину взваливает – и ходу. Остолбенел боярин, глядя ему вслед. Как бы не взвалил на себя Ипате остальные скирды и по миру его не пустил! Заскрипел он зубами со злости, но делать было нечего. И не зная, как быть, ласково сказал он Ипате:

– Человек добрый, вот тебе деньги взамен остального хлеба и оставь меня в покое! Не думал я, что сам черт тут замешан.

– Избави боже, барин! Христос с нами! Сгинь, сгинь! Да нет же, барин, наработались мы так, что сердце зашлось…

– Да не морочь ты меня, человече, тебе ли меня полевой работе учить? Не со вчера я пшеницу сею, имел со жнецами дело. Может, и не сам ты черт, все равно тут дело нечистое. А впрочем, что мне до вашей души! Вам ответ держать. Получай деньги, как я сказал, и ступай-ка лучше к другим, потому я и так уже здорово поплатился.

Обрадовался Ипате, взял деньги, как сторговались, и пошел за Кирикой вслед. Приходит домой, а там уже все обмолочено, свеяно, смолото; снова все успел провернуть Кирика. Тут уж и вовсе не знал Ипате, что подумать. Чуть было сам не поверил, что с чертом спутался.

– Слышь, Кирика, боярин, хоть и знатная птица, а дурака свалял. Еще он мне и деньжат дал впридачу.

– Что ж, пригодятся и деньги, хозяин. Сунь в кошелек, и молчок. Знал я, что и на расходы нам будет.

На другой день говорит Кирика:

– Ну, хозяин, верно больше не станешь спорить? Не сегодня-завтра мой срок выйдет, без меня останешься. Прежде еще куда ни шло: привык ты один обходиться, но теперь туго тебе придется, да и хозяйство у тебя стало большое. Что же ты, женишься или нет?

– Право, Кирика, не знаю, что тебе и сказать. Вроде и женился бы, подвернись мне жена подходящая. Но боязно, как бы не взять себе черта на голову: с музыкой в дом приведу, а после тыща попов не избавят; выйдет мне тогда все это боком!

– Вот, значит, чего ты боишься, хозяин? Да нет, положись на меня, такую я тебе женушку отыщу, каких больше на целом свете нет. Ибо женское сердце у меня как на ладони. Скажу, не хвалясь, что знаю я все их нутро. Ночью во тьме могу невесту тебе выбрать. Для другого не стал бы возиться, хоть бы золотом меня осыпали. Но ради тебя – дело другое. Уж очень хочу тебя человеком видеть, в ряду со всеми. Сам видишь: другие, не лучше тебя, только по этой причине нос задирают. Будто ты жену прокормить не способен!

– Мэй, Кирика, чудной ты какой-то! С ума человека сводишь своим я речами. Вот так свата нашел я себе! Не знаю, кто тебя в мой дом подослал, но, ей-богу, смышлен ты, ничего не скажешь. Временами стою и думаю, откуда у тебя сила такая? Нет-нет, да и скажу вместе с тем боярином: человек ты, черт ли, призрак ли, только дело тут не совсем чисто. Однако будь ты хоть кто, а пригодился мне крепко! Но скажи, как мне жену выбирать будешь?

– А вот как. В воскресенье пойдем с тобой в деревню на хоровод. Я с мальчишками в стороне постою, а ты в пляску вступай с девушкой, что приглянется. Я ее тоже хорошенечко разгляжу и тебе потом растолкую, какова она есть.

– Это ты, Кирика, неплохо придумал. Все-таки чертов ты хлопец, ей-богу.

– Что ж, хозяин, в наше время не будь ты с чертом в ладу – святые одолеют, тоже ведь нехорошо.

Долго ли, коротко ли, а в воскресенье отправились Ипате с Кирикой в деревню на хоровод. Кирика, как мальчишкам положено, по заборам карабкается, со сверстниками зубы скалит. А Ипате девушку себе заприметил, рядом с ней в пляску вступает; глазами меряет ее сверху донизу, снизу доверху; пока хоровод кружится, то руку ей покрепче пожмет, то на ножку наступит, то… словом, как парню положено. Топ сюда, топ туда! По уши влюбился Ипате. Кирика, чертов хлопчик, конечно, тут как тут. Только вышел Ипате из пляски, говорит ему Кирика:

– Вроде затуманился ты как-то лицом, хозяин! Уж не по вкусу ль тебе девчонка пришлась?

– Не знаю, Кирика, что тебе сказать. Видно, не в добрый час пришел ты ко мне. Что ж, давай к делу приступать; хороша девка, вовсе меня приворожила.

– Нет, хозяин, уж если хочешь меня послушать, то с этой не связывайся. И огонь хорош, да крепко подчас обжигает. Ишь ведь, девчонка какая, и не улыбнется. Совсем святая на вид! А от такой вот святой за одну ночь побелел у меня дядя в колодце.

– Как так, мэй Кирика?

– Сам не знаешь как?

– Ишь ты, скрытный какой! Щуку скорее из речки выудишь, чем из тебя слово. Я так думаю, Кирика, выйдет она за меня и добрее станет…

– Ха-ха! Нет же, как друг тебе говорю: три ребра чертовых у этой девчонки. Конечно, даже у самой лучшей тоже одно такое ребро есть. Вот, значит, найдем хотя бы такую, тогда и скажу тебе, что делать.

– Ты что же, Кирика, все приставал ко мне, женись да женись, а как только к женитьбе меня разохотил, так и на попятный?

– Хозяин, ты же знаешь, я тебе зла не хочу; слушай меня, не прогадаешь.

Послушался Ипате, и вернулись они домой ни с чем. А дома словно его подменили: работает-не работает, – все его думы одолевают; ждет-не дождется воскресенья.

В воскресенье отправляются оба на хоровод в другое село. Кирика, как и в тот раз, с ребятишками держится, а Ипате снова девушку себе заприметил, рядом с нею в пляску вступает; пляшет, заговаривает, а та, плутовка, голову ему кружмя кружит. Видит Ипате, что девушка хоть куда. Хорошо, что Кирика неподалеку был и, как вышел Ипате из пляски, говорит ему:

– Хозяин, сдается мне, и эту ты бы взять не прочь. Верно ведь, что она тебе приглянулась?

– Да вроде так, мэй Кирика!

– Знай же, что и эта не про нас, вот ведь какая тихоня на вид, а на деле и у нее два ребра чертовых имеется. Еще потерпи, хозяин, маленько.

– Да ведь в наше-то время, ей-богу, не знаю, Кирика, где такую святую найдем, как ты ищешь. Я так думаю, как бы нам не прогадать, если выбирать будем.

– Да нет же, хозяин, положись на меня, уж я-то знаю, что делаю.

Опять уступил Ипате, и вернулись они к вечеру домой снова ни с чем.

Но уж теперь у Ипате и работа не клеится, и еда не идет ему впрок, и сон от него бежит – словом, из рук вон… День-деньской ловит божьих коровок, кладет себе на руку, приговаривает:

Ах ты, божия коровка!
Полети в ту сторону,
Где найду себе жену!

Что тут поделаешь? Заболел парень женитьбой! И ведь как это говорится: когда человек не в себе, подальше держись от него. Как сказано: тлеет огонь в мокрой соломе. Так и с Ипате – грустит да вздыхает, едва воскресенья дождался.

А когда наступило оно, отправились оба в третье село на хоровод. Как только пришли, вступает Ипате в жок3 дивчиной, у которой глаза как у бесенка сверкают. Научился хитрюга с первого взгляда таких девчат выбирать, а уж про то, что на сердце у них и чего они стоят, одному Кирике, конечно, известно; ибо нет ничего труднее, как человека выбрать! Но Кирика был тут же. Что он сделал, как провернул, но только загорелись у Ипате и той девчонки сердца одно по другому. Сатана уколол их шипом, как видно. Лишь только вышел Ипате из круга, отводит его Кирика в сторонку, спрашивает:

– Ну, как, хозяин?

– Да так, Кирика! Глаз бы с нее не спускал, до того мне люба она; ежели не на ней, то ни на ком никогда не женюсь. Довольно ты мне мозги туманил.

– А ведь она, хозяин, подходит, – отвечает Кирика. – Правда, имеется и у нее чертово ребро; но если жить будем и не умрем, вытащим его.

То-то обрадовался Ипате! Пристал он к девчонке пуще банного листа. То меж собой переглянутся, то словцом перекинутся, то загадкой, то шуткой, то одним, то другим – крепко полюбились друг другу. Не вытерпел Ипате, пошел к отцу-матери в жены ее просить. Как говорится:

Ты проси меня у мамы.
Даст, не даст мамаша дочь –
Украдешь меня ты в ночь!

Обрадовались родители хорошему человеку, от всего сердца отдают дочку. Через несколько дней сыграли свадьбу, увез Ипате невесту вместе с приданым домой – и дело с концом! Зажили они в согласии и любви, что два голубка. И говорит однажды Ипате своему слуге:

– Золотая, Кирика, у меня жена! Здорово я ее выбрал.

– Золотая, хозяин, ничего не скажешь. Но только знаешь пословицу: где тонко, там и рвется! Еще посмотрим. Помнишь, говорил я тебе, что и у этой, какая она ни добрая и кроткая, а все-таки одно ребро имеется чертово, и вынуть его непременно надо, коли хочешь такую жену иметь, чтобы жить с ней до глубокой старости.

– Ну, уж тогда не знаю, Кирика, кто на тебя и угодит. Думаю, только черт до нутра твоего докопается!

Год не проходит, и приносит жена ему сына. А еще через месяца три наезжает нежданно-негаданно тесть, зовет обоих на свадьбу женина брата. Кирика, все учуяв, как черту положено, отводит хозяина в сторону и говорит:

– Хозяин, пусть жена твоя с ребенком едет, а сам скажи, что вслед за ними выедешь, если будет время, а нет – пускай не обессудят. Дальше как быть, научу тебя потом.

Ипате, привыкнув во всем Кирику слушаться, говорит тестю:

– Отец, не могу я ехать. Сам видишь, дел у меня по горло. Еле-еле с работником вместе управляюсь Жена пускай без меня едет. Если время позволит, выберусь и я за ней следом, а нет – прошу не гневаться.

Ничего не сказал на это тесть, забрал у Ипате жену и ребенка и отправились.

На второй день свадьбы говорит Кирика Ипате:

– Хозяин, настало время чертово ребро из жены твоей вынуть. Живо садись на коня и поезжай на свадьбу. Вот что тебе делать надо, когда на место прибудешь. Рядом с домом тестя твоего стоит хатенка укромная, где старая сводня живет, искусная-преискусная в своем деле – ну, хитрее ведьмы. Отправляйся прямо к ней, выдай себя за проезжего. В лепешку разбейся, небо и землю ей обещай, а уговори ее жену твою туда заманить. Вот и увидишь, на что бабы способны и чего женская верность стоит.

– Что ты, Кирика, что ты! Тут уж я головой поручился бы…

– Не будь ты щедрым таким, хозяин. Прибереги свою голову, еще, поди, тебе пригодится…

– А не узнают меня там, Кирика?

– Нет, хозяин, хоть на свадьбу иди, уж я так сделаю, что никто тебя не узнает.

Ипате, желая убедиться во всем, послушался и поехал. Как только до той деревни добрался, завернул к бабе и, заведя речь издалека да обиняками, стал под конец просить ее привести к нему в тот же вечер жену Стана такого-то, что в деревне такой-то живет.

Баба, как услыхала, рот ладонью прикрыла, затрясла головой.

– Милый человек, как могу я такое сделать? Тем паче, что муж у нее добрый, и статный, и богатый, и сама она не из тех, что ты думаешь.

Отвязал Ипате от седла флягу с водкой, дал отхлебнуть бабе несколько раз, после кошелек протянул, битком набитый деньгами, и сказал:

– Если, бабуся, окажешь мне эту услугу, еще щедрее тебя отблагодарю. Будь спокойна, ни одна душа не узнает об этом.

Призадумалась баба, вроде не охота ей ни дело делать, ни кошелек оставить. Постояла в раздумье, потом взяла кошелек и говорит:

– Ни дна тебе, ни покрышки, человек добрый! Известно мне, что есть тоска сердечная, пропади она пропадом!.. Не знаю, право, как дело станет; со стыда сгораю, как подумаю, что явлюсь к этой женщине с такими словами… Но, однако, пойду, посмотрю; удастся – хорошо, а нет – на меня не пеняй; знаешь сам, что нелегкие это дела, и редко мы в них успеваем.

– Уж ты поверь мне, бабуся, если сделаешь дело, за мной не пропадет.

– Что ж, – говорит баба, – попытка не пытка. Кто знает, откуда заяц выскочит? Тем паче, что мужа-то здесь нет.

К вечеру оставляет она гостя одного в хате, а сама на свадьбу идет, по соседству. Отводит женщину в сторонку, шепчет ей на ухо, черта ли обещает, совсем ей голову закрутила.

– Бабуся, – говорит женщина, – как же нам сделать, чтобы все хорошо было?

– Уж не бог знает, как это трудно, молодка-красотка, – отвечает баба. – Ступай в комнату, где ребенок твой спит, разбуди его, он тогда плакать начнет. Если еще маленько его пощиплешь, он и вовсе раскричится. Отец у тебя сердитый, не вытерпит, велит отнести его к бабке, значит, ко мне. Ты и бери ребеночка вместе с люлькой – и в мою хату. А уж дальше…

Послушалась женщина бабы, делает, как та ей велела, и является вечером к Ипате с младенцем на руках. Не успела войти – и ну хихикать, о свадьбе всякую всячину рассказывать, а мужа не узнает, хоть убей!

Напоил их Ипате обеих до бесчувствия, вынул младенца из колыбели как его Кирика научил, – и домой! Кирика, завидя его, к воротам выбежал.

– Ну, хозяин, – говорит Кирика, – обманул я тебя или нет?

– Нет, Кирика, нет. Теперь и я вижу, на что женщина способна. Больше ни часу не стану с ней жить. Задаром ее черту отдам, сорную траву!

– Ни-ни, хозяин, не делай такого! Жена у тебя, каких мало. Но знаю, я, кто тут виноват. Пускай же сначала она домой вернется, тогда мы у нее чертово ребро вынем, и сам увидишь, что за женщина из нее получится.

Между тем очнулись жена Ипате и баба, смотрят – ни гостя, ни младенца. Начали выть, причитать, а что проку? Сунулась баба туда-сюда, может, след какой отыщется – напрасно! Как сквозь землю ребеночек провалился.

– Ой горе мое, горюшко, – застонала баба. – Нажила себе беду с тобой! Черт ли знает, что мне теперь делать!

Тут-то и надоумил ее бес.

– Женщина, слышь! Другого выхода нет, как только кота взять, завернуть его в тряпки, уложить в колыбель, хату изнутри поджечь и уйти. Когда всю хату пламенем охватит, начнем плакать, кричать: пожар! пожар! Покамест люди со свадьбы сбегутся, пока то да се, хата и рухнет. Уже от кота одна зола останется. Люди найдут, подумают, что сгорел ребенок; может, все и обойдется.

– Правильно говоришь, бабуся, так и сделаем.

– Сделаем, сделаем! А мне-то каково на старости без крова-пристанища остаться?

– Об этом, бабуся милая, не тревожься. Возьму тебя к себе, будешь жить у меня в дому, как у Христа за пазухой. Муж у меня – добрее нету, за родную мать у нас будешь.

Бабе что было делать? Согласилась она. Подпалили хату, а пока люди сбегались, все в золу обратилось – и хата, и кот, и что еще в хате было. А те назврыд плачут, землю слезами обливают, кричат:

– Ой горе, ой беда! Ребеночек-то наш в огне сгорел!

Видя, как они волосы на себе рвут, как мечутся, начали все наперебой утешать их. А на другой день тесть Ипате, сокрушаясь о происшедшем несчастье, отправляет дочь свою и бабу с одним из батраков к зятю домой. Уже в телеге говорит молодая старой:

– Бабуся, влезай-ка ты в этот мешок, а когда приедем домой, скажу мужу, что от матушки паклю везу на мешки. Это только пока чертов работник наш не уйдет, сегодня ему срок выходит.

Баба не спорит и залезает в мешок. Приезжают они домой, оставляют телегу во дворе, а жена Ипате с плачем вбегает в дом, рассказать мужу обо всём происшедшем. А там ни Ипате, ни Кирики – никого. Поволокла она тогда вместе с батраком отцовским тот мешок, как могла, на кухню, взвалила на печь, за трубу, и отпустила работника в обратный путь. Не успел он уехать, ан и Ипате тут как тут. При виде его запричитала жена, заголосила:

– Ой, напасть какая, беда какая стряслась, муженек… Малютки нашего нету больше в живых!

Рассказала она ему все, как условилась с бабой. А Ипате ей в ответ:

– Ничего, жена, будем живы, еще сподобимся детей иметь. На кого нам пенять? Так уж, наверно, господь нам судил!

Пока говорили, глядь, и Кирика на пороге, с молотком, долотом и щипцами в руках. Хозяйка сразу к нему, со слезами и причитаниями. Выслушал ее Кирика и говорит:

– Ты разве ей веришь, хозяин? Не слушай ее речей. Хватай ее, вынем из нее то ребро!

Схватил ее Ипате за косы, швырнул на пол и держит крепко. А Кирика давай ей левые ребра считать: одно, два, три! Как дошел до четвертого, приставил долото, молотком стукнул, прихватил щипцами – вытащил ребро. После кожу приложил на место, рану чем-то смочил и на месте она затянулась, а потом говорит:

– Вот, хозяин, теперь у тебя не жена, а клад; ты только построже за ней присматривай, ногти у нее время от времени срезай, чтобы ненароком не наставила она тебе рогов.

Тут же сбегал Кирика во флигель, приносит оттуда младенца. Увидев такое, остолбенела женщина, похолодела от страху. А Кирика руку поцеловал у Ипате и говорит:

– Ну, хозяин, сегодня три года службы моей исполнилось. Будь здоров и счастлив, а я отправлюсь, откуда пришел. Но узнай от меня и другим скажи, что служил тебе черт полных три года за кусок мамалыги да за подстилку дрянную для Адовой Пятки.

С этими словами схватил он из-за трубы тот мешок с бабой и исчез, будто сквозь землю провалился. Закричала женщина, застонала:

– Догони его, муж, не отпускай! Матушкину паклю забрал он. Из чего теперь мешки будем делать?

Но Ипате не до того было, очень он был огорчен, что лишился Кирики, верного слуги своего, и не знал, где его отыскать, чтоб отблагодарить за все добро, что тот ему сделал.

А Кирика давно уже был в аду и жил припеваючи у Скараоского в чести, а старая сводница стонала под Адовой Пяткой, и один только кот ее на том свете сожалел о ней за то, что так она ему удружила.

Вот, значит, как избавился Ипате и от черта, и от бабы и зажил в согласии с женой и детьми. С той поры, когда говорил ему кто-то про что-то откуда-то, что было вроде то, да не то, покачивал он головой и отвечал:

– Ну-ка, перестаньте дурака валять, занимайтесь своим делом и не расписывайте мне небылиц, ибо я – Стан-виды видавший!

Перевод: Г. Перов
1 Согласно распространенному в то время поверью, можно было обмануть смерть, переменив имя больного.
2 Муждей - тертый чеснок с уксусом и солью.
3 Жок - танцы в молдавской деревне.

Понравилось? Расскажи об этой странице друзьям!

Как назвать будущего ребенка
Рассылки Subscribe.Ru
Новости и обновления
на сайте "Все для детей"




Система Orphus
 
Рейтинг@Mail.ru